Неточные совпадения
Когда я… кхе! когда я… кхе-кхе-кхе… о, треклятая
жизнь! — вскрикнула она, отхаркивая мокроту и схватившись за грудь, — когда я… ах, когда на последнем бале… у предводителя… меня увидала княгиня Безземельная, — которая меня потом благословляла, когда я выходила за твоего папашу, Поля, — то тотчас спросила: «Не та ли это милая девица, которая с шалью танцевала при выпуске?..» (Прореху-то зашить надо; вот взяла бы иглу да сейчас бы и заштопала, как я тебя
учила, а то завтра… кхе!.. завтра… кхе-кхе-кхе!.. пуще разо-рвет! — крикнула она надрываясь…)…
Она бросалась стричь Андрюше ногти, завивать кудри, шить изящные воротнички и манишки; заказывала в городе курточки;
учила его прислушиваться к задумчивым звукам Герца, пела ему о цветах, о поэзии
жизни, шептала о блестящем призвании то воина, то писателя, мечтала с ним о высокой роли, какая выпадает иным на долю…
И сама история только в тоску повергает:
учишь, читаешь, что вот-де настала година бедствий, несчастлив человек; вот собирается с силами, работает, гомозится, страшно терпит и трудится, все готовит ясные дни. Вот настали они — тут бы хоть сама история отдохнула: нет, опять появились тучи, опять здание рухнуло, опять работать, гомозиться… Не остановятся ясные дни, бегут — и все течет
жизнь, все течет, все ломка да ломка.
— Жена тоже любит
учить, да! Видите ли,
жизнь нужно построить по типу оркестра: пусть каждый честно играет свою партию, и все будет хорошо.
— Возвращаясь к Толстому — добавлю: он
учил думать, если можно назвать учением его мысли вслух о себе самом. Но он никогда не
учил жить, не
учил этому даже и в так называемых произведениях художественных, в словесной игре, именуемой искусством… Высшее искусство — это искусство жить в благолепии единства плоти и духа. Не отрывай чувства от ума, иначе
жизнь твоя превратится в цепь неосмысленных случайностей и — погибнешь!
— «Скучную историю» Чехова — читали? Забавно, а? Профессор всю
жизнь чему-то
учил, а под конец — догадался: «Нет общей идеи». На какой же цепи он сидел всю-то
жизнь? Чему же — без общей идеи — людей
учил?
— Простите, что прерываю вашу многозначительную речь, — с холодной вежливостью сказал Самгин. — Но, помнится, вы
учили понимать познание как инстинкт, третий инстинкт
жизни…
«Да, найти в
жизни смысл не легко… Пути к смыслу страшно засорены словами, сугробами слов. Искусство, наука, политика — Тримутри, Санкта Тринита — Святая Троица. Человек живет всегда для чего-то и не умеет жить для себя, никто не
учил его этой мудрости». Он вспомнил, что на тему о человеке для себя интересно говорил Кумов: «Его я еще не встретил».
— Читал Кропоткина, Штирнера и других отцов этой церкви, — тихо и как бы нехотя ответил Иноков. — Но я — не теоретик, у меня нет доверия к словам. Помните — Томилин
учил нас: познание — третий инстинкт? Это, пожалуй, верно в отношении к некоторым, вроде меня, кто воспринимает
жизнь эмоционально.
— Ах, тихоня! Вот шельма хитрая! А я подозревала за ним другое. Самойлов
учит? Василий Николаевич — замечательное лицо! — тепло сказала она. — Всю
жизнь — по тюрьмам, ссылкам, под надзором полиции, вообще — подвижник. Супруг мой очень уважал его и шутя звал фабрикантом революционеров. Меня он недолюбливал и после смерти супруга перестал посещать. Сын протопопа, дядя у него — викарный…
—
Учу я, господин, вполне согласно с наукой и сочинениями Льва Толстого, ничего вредного в моем поучении не содержится. Все очень просто: мир этот, наш, весь — дело рук человеческих; руки наши — умные, а башки — глупые, от этого и горе
жизни.
Вспомнилось, как однажды у Прейса Тагильский холодно и жестко говорил о государстве как органе угнетения личности, а когда Прейс докторально сказал ему: «Вы шаржируете» — он ответил небрежно: «Это история шаржирует». Стратонов сказал: «Ирония ваша — ирония нигилиста». Так же небрежно Тагильский ответил и ему: «Ошибаетесь, я не иронизирую. Однако нахожу, что человек со вкусом к
жизни не может прожевать действительность, не сдобрив ее солью и перцем иронии.
Учит — скепсис, а оптимизм воспитывает дураков».
Свелось на то, что, кроме сладострастных наслаждений, он ничего в
жизни и не видит, так
учит и детей своих.
— Не надо мне их вовсе-с, — дрожащим голосом проговорил Смердяков, махнув рукой. — Была такая прежняя мысль-с, что с такими деньгами
жизнь начну, в Москве али пуще того за границей, такая мечта была-с, а пуще все потому, что «все позволено». Это вы вправду меня учили-с, ибо много вы мне тогда этого говорили: ибо коли Бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе. Это вы вправду. Так я и рассудил.
А вслед за сим на новопреставившегося старца посыпались уже осуждения и самые даже обвинения: «Несправедливо
учил;
учил, что
жизнь есть великая радость, а не смирение слезное», — говорили одни, из наиболее бестолковых.
— Вы мне нужны, — шептала она: — вы просили мук, казни — я дам вам их! «Это
жизнь!» — говорили вы: — вот она — мучайтесь, и я буду мучаться, будем вместе мучаться… «Страсть прекрасна: она кладет на всю
жизнь долгий след, и этот след люди называют счастьем!..» Кто это проповедовал? А теперь бежать: нет! оставайтесь, вместе кинемся в ту бездну! «Это
жизнь, и только это!» — говорили вы, — вот и давайте жить! Вы меня
учили любить, вы преподавали страсть, вы развивали ее…
— Послушайте, Вера, я не Райский, — продолжал он, встав со скамьи. — Вы женщина, и еще не женщина, а почка, вас еще надо развернуть, обратить в женщину. Тогда вы узнаете много тайн, которых и не снится девичьим головам и которых растолковать нельзя: они доступны только опыту… Я зову вас на опыт, указываю, где
жизнь и в чем
жизнь, а вы остановились на пороге и уперлись. Обещали так много, а идете вперед так туго — и еще
учить хотите. А главное — не верите!
Мы взроем вам землю, украсим ее, спустимся в ее бездны, переплывем моря, пересчитаем звезды, — а вы, рождая нас, берегите, как провидение, наше детство и юность, воспитывайте нас честными,
учите труду, человечности, добру и той любви, какую Творец вложил в ваши сердца, — и мы твердо вынесем битвы
жизни и пойдем за вами вслед туда, где все совершенно, где — вечная красота!
Ему любо было пока возиться и с бабушкой: отдавать свою волю в ее опеку и с улыбкой смотреть и слушать, как она
учила его уму-разуму, порядку, остерегала от пороков и соблазнов, старалась свести его с его «цыганских» понятий о
жизни на свою крепкую, житейскую мудрость.
— Умереть, умереть! зачем мне это? Помогите мне жить, дайте той прекрасной страсти, от которой «тянутся какие-то лучи на всю
жизнь…». Дайте этой
жизни, где она? Я, кроме огрызающегося тигра, не вижу ничего… Говорите, научите или воротите меня назад, когда у меня еще была сила! А вы — «бабушке сказать»! уложить ее в гроб и меня с ней!.. Это, что ли, средство? Или
учите не ходить туда, к обрыву… Поздно!
Учи их
жизнь и живи,
учи их ошибки и избегай,
учи их добродетели и, если можно, подражай.
Вы не дорожили ничем — даже приличиями, были небрежны в мыслях, неосторожны в разговорах, играли
жизнью, сорили умом, никого и ничего не уважали, ни во что не верили и
учили тому же других, напрашивались на неприятности, хвастались удалью.
— И когда я вас встречу потом, может быть, измученную горем, но богатую и счастьем, и опытом, вы скажете, что вы недаром жили, и не будете отговариваться неведением
жизни. Вот тогда вы глянете и туда, на улицу, захотите узнать, что делают ваши мужики, захотите кормить,
учить, лечить их…
Мы
учим других жить по нашим экономическим принципам, а сами не думаем устроить по ним свою
жизнь.
Помню, как меня
учили читать топографические карты и как долго не мог я к этому привыкнуть, а тут простой дикарь, отроду никогда не видевший их, разбирается так свободно, как будто он всю
жизнь только этим и занимался.
Он выслушал меня с большим вниманием, и вот что он сказал буквально: «Не обижайтесь, Платонов, если я вам скажу, что нет почти ни одного человека из встречаемых мною в
жизни, который не совал бы мне тем для романов и повестей или не
учил бы меня, о чем надо писать.
Христос
учит мужественному отношению к
жизни и ее мукам.
Религия эстетизма
учит утешаться призрачной
жизнью, сладостью потери ощущения реальностей, переносит центр тяжести
жизни избранных людей не в реальную, а в иллюзорную красоту.
Христианство
учит о воскресении, о победе над смертью для всякой
жизни, для всего тварного мира, и этим оно бесконечно выше и могущественнее греческого учения о бессмертии, обрекающего значительную часть мира на тление и смерть.
Христианство
учит, как быть сильным перед лицом
жизни и смерти.
Евангелие не столько
учит о разрешении задач
жизни, сколько об излечении и перерождении ткани души.
— В первой, ученической, степени масонам преподавались правила любви и справедливости, которыми каждому человеку необходимо руководствоваться в
жизни; во второй их
учили, как должно бороться со своими страстями и познавать самого себя, и в третьей, высшей степени мастера, они подготовлялись к концу
жизни, который есть не что иное, как долженствующее для них вскоре настать бессмертие.
В натурализм впадают и тогда, когда утверждают идеальные начала космоса, когда
учат о Софии, пронизывающей и окутывающей всю космическую
жизнь.
По случаю безвыездной деревенской
жизни отца, наставниками его пока были: приходский дьякон, который версты за три бегал каждый день поучить его часа два; потом был взят к нему расстрига — поп, но оказался уж очень сильным пьяницей; наконец,
учил его старичок, переезжавший несколько десятков лет от одного помещика к другому и переучивший, по крайней мере, поколения четыре.
Христианское человечество в истории своей не осуществляло любви, благодатной
жизни в Духе, оно жило под законом природного мира, и великие подвижники его
учили ожесточить сердце свое, чтобы победить греховные страсти [Св. Исаак Сирианин говорит: «Кто всех равно любит по состраданию и безразлично, тот достиг совершенства» («Св.
— Учиться, а потом —
учить других. Нам, рабочим, надо учиться. Мы должны узнать, должны понять — отчего
жизнь так тяжела для нас.
Если вера
учит тому, что надо отказаться от этой
жизни для
жизни вечной, то это ложная вера. Нельзя отказаться от этой
жизни для
жизни вечной, потому нельзя, что вечная
жизнь уже есть в этой
жизни.
«Иго мое благо». Люди надевают на себя ярмо, не по ним сделанное, и впрягаются в воз не по их силам. Ярмо не по себе и воз не по силам, — это
жизнь для блага своего тела или для телесного блага других людей. Благо только во всё большем и большем сознании в себе бога. Только это ярмо сделано как раз по силам людей, и ему-то
учит Иисус. Попробуйте и узнаете, как ладно и легко. Кто захочет узнать, правду ли я говорю, пусть попытается делать то, что я говорю, — сказал Иисус.
1) Для того, чтобы человеку хорошо прожить свою
жизнь, ему надо знать, что он должен и чего не должен делать. Для того, чтобы знать это, ему надо понимать, что такое он сам и тот мир, среди которого он живет. Об этом
учили во все времена самые мудрые и добрые люди всех народов. Учения эти все в самом главном сходятся между собою, сходятся и с тем, что говорят каждому человеку его разум и совесть. Учение это такое...
Не один Христос, но все мудрецы мира, и брамины, и буддисты, и таосисты, и мудрецы греческие,
учили тому, что разумным людям надо не злом, а добром платить за зло. Но те люди, которые сами живут насилием, говорят, что этого нельзя, что от этого
жизнь будет не лучше, а хуже. И они правы для себя, но не для насилуемых. В мирском отношении для них действительно будет хуже, но для всех будет лучше.
Истинное богопочитание свободно от суеверия; когда в него проникает суеверие, то и самое богопочитание разрушается. Христос указал нам, в чем истинное богопочитание. Он
учил, что из всего того, что мы делаем в своей
жизни, одно есть свет и счастье людей, это — наша любовь друг к другу; он
учил, что счастья нашего мы можем достигнуть только тогда, когда будем служить людям, а не себе.
Церковная вера
учит не только тому, что покаяние согрешившего может очистить его, но тому, что молитвы других людей могут содействовать его благу в этой
жизни и в будущей. Один мальчик, ложась спать, просил няню продолжать игру с куклами, начатую им, пока он будет спать. Отношение церковных людей к богу такое же ребячье. Люди будут жить дурно, будут спать, а за них будут молиться, будут продолжать игру.
Правители думают насилием заставить людей жить доброй
жизнью. А они первые этим самым насилием показывают людям пример дурной
жизни. Люди в грязи, и, вместо того чтобы самим выбраться из нее,
учат людей, как им не загрязниться.
А между тем разве это могло быть иначе с учением, которое среди людей, веровавших в то, что бог разделил людей на господ и рабов, на верных и неверных, на богатых и бедных,
учило истинному равенству людей, тому, что все люди сыны бога, что все — братья, что
жизнь всех одинаково священна.
Для того, чтобы хорошо прожить
жизнь, надо понимать, что такое
жизнь и что в этой
жизни надо и чего не надо делать. Этому
учили во все времена самые мудрые и доброй
жизни люди всех народов. Учения этих мудрых людей все в самом главном сходятся к одному. Вот это-то одно для всех людей учение о том, что такое
жизнь человеческая и как надо проживать ее, и есть настоящая вера.
Надо пользоваться учением о законе
жизни прежних древних мудрых и святых людей, но мы сами должны своим разумом проверить то, чему они
учат нас: принять то, что согласно с разумом, и откинуть то, что не согласно с ним.
Все люди только одного хотят и об одном хлопочут: о том, чтобы жить хорошо. И потому с самых старинных времен всегда и везде святые и мудрые люди думали и поучали людей о том, как им надо жить, чтобы
жизнь их была не дурная, а хорошая. И все эти мудрые и святые люди в разных местах и в разное время
учили людей одному и тому же учению.
Опыт
учит нас тому, что многие люди, знакомые с учением о загробной
жизни и убежденные в ее существовании, тем не менее предаются порокам и совершают низкие поступки, придумывая средства, как бы хитрее избежать грозящих им в будущем последствий их поведения.
То же и с учениями о вере. Ложные учителя привлекают людей к доброй
жизни тем, что пугают наказаниями и заманивают наградой на том свете, где никто не был. Истинные же учителя
учат только тому, что начало
жизни, любовь, само живет в душах людей и что хорошо тому, кто соединился с ним.
В этом истинная вера. И этой вере
учили всегда все истинные мудрецы и святой
жизни люди всех народов.